— Я думаю, — заметила она с иронией, — что все мы вот-вот будем участниками Подлинной Семейной Драмы.

— А ты, Клер? — спросил Александр Килбракен, улыбаясь. — Неужели промолчишь?

— Конечно, нет, папа, — ответила та глубоким, хорошо поставленным голосом. — Утренний свет более всего подходит для рисования, и сегодня, боюсь, мне не удастся им воспользоваться.

— Насколько мне известно, ты рисуешь в любое время дня, — вмешалась София.

Клер предпочла отмолчаться, пожав плечами. Она чувствовала, что Фрэнсис поймала суть происходящего, и была заинтригована. Похоже, случилось нечто из ряда вон выходящее.

Граф прошел к камину легким шагом энергичного человека, прислонился к начищенному кирпичу плечом и торжественно объявил:

— У меня три чудесные дочери. Тебе исполнился двадцать один год, Клер, это возраст, в котором становятся женой и матерью. Порой ты слишком увлекаешься искусством, слишком удаляешься от реальной жизни, зато у тебя золотой характер.

Клер подняла бровь, не зная, относиться к услышанному как к комплименту или как к порицанию, но внимание отца уже переместилось на младшую дочь.

— Тебе, Виола, всего семнадцать, но душой ты зрелая женщина. В тебе есть и ум, и живость, и тщеславие, и, на мой взгляд, даже избыток красоты. К тому же, моя милая, ты избалована до крайности.

— Но, папа!..

— Не спорь с отцом, девушка, ты и сама знаешь, что я прав. Тем не менее из тебя может выйти приемлемая жена, если у мужа найдется время выбить из тебя дурь.

Граф повернулся к Фрэнсис, которая тут же приняла позу мученицы, сложив руки на груди и закатив глаза.

— Я готова к обстрелу из тяжелой артиллерии, папа.

— Фрэнсис Регина, — начал тот, нимало не смущаясь очередной шпилькой дочери, — о тебе не расскажешь в нескольких словах. Ты своенравна, слишком независима, остра на язык. К тому же из тебя успел получиться отличный ветеринар. Если выбор падет на тебя, всем здесь будет тебя недоставать, Фрэнсис.