— Ба! — окликнула Саша Амалию. — Зачем ты Зинаиде отдала дорогой крем? У тебя приступ человеколюбия?

— Александра, — строго ответила Амалия. — Мое чувство прекрасного страдает, когда я вижу дешевую химическую завивку и жуткие тряпки, которые незаслуженно называются одеждой.

— То есть ты действовала из эгоизма? — уточнила внучка.

— Дорогая моя, — усмехнулась Амалия, — благими намерениями вымощена дорога в ад.

— А как же поговорка «Насильно мил не будешь»? — настаивала Саша. — Может, ты Зине жизнь сломала?

— Я ей плачу, — пожала плечами Амалия. — Она же у меня не за спасибо убирается. Так что пусть на работе появляется в приличном виде.

— Может, ее устраивает ее жизнь? — Настя, которая зашла на кухню с пустой чашкой, присоединилась к кузине.

— Меня настораживают ваши странные вопросы, — Амалия отложила рогалики, которые намазывала маслом и джемом, и села за стол напротив сестер. — Если человека все устраивает, значит, он уже умер.

— Амалия! — Настя всплеснула руками. — Ты всех сравниваешь с собой! Но не все же такие целеустремленные и решительные.

Амалия приняла грустный вид:

— Зря. Очень зря. Кстати, вы подготовили платья?

Тринадцатого сентября Аглае исполнялось сорок шесть. В день рождения, который у всех женщин был тринадцатого числа (у Амалии в мае, у Аглаи в сентябре, у Анны в декабре, а у девочек в октябре), родственницы особенно торжественно наряжались — в бальные платья, накрывали стол в настоящей гостиной — не той, что вместе с кухней, а той, которую иначе как на Рождество, Новый год и дни рождения не открывали.

— Я, наверное, надену черное платье с бисером, — глядя в окно, заявила Саша. — То, что я привезла из Лондона.