С приближением рассвета Изабель и Джон все ближе и ближе сходились в центре остролистовых зарослей. За все это время между ними не было произнесено ни единого слова. Ее это не волновало.

Он много ругался и скорее сдирал ягоды с веток, чем собирал их. Она могла поспорить, что раздавил он не меньше половины того, что положил в мешок.

Видя, что она постепенно подбирается к нему, Джон посылал ей взгляды, в которых смутно читалась угроза. Но в темноте толком нельзя было разобрать, что они означали, и Изабель боролась с искушением посветить ему в лицо и проверить свои подозрения. Пусть прямо скажет, чего он хочет, если он такой смелый!

Но тут произошло такое, что заставило ее раскрыть рот от изумления.

Он вскочил на ноги и встал на ее пути к кусту, с которого она собиралась нарвать ягод.

Ни капельки не сомневаясь в своей правоте, он заявил:

— Этот на моей половине.

Изабель поставила корзину наземь.

— Нет ни твоей, ни моей половины.

— Теперь есть.

Она скрестила руки на груди.

Спорить о том, кому принадлежит куст, было ниже ее достоинства. Поэтому она, ничего не сказав в ответ, расправила коврик, уселась на него и достала печенье с джемом и воду.

Ей не доставляло удовольствия наблюдать, как он изможденно утирает пот со лба и облизывает губы, умирая от жажды. Однако стоило ему посмотреть в ее сторону, как она принималась жадно пить воду из фляжки, смакуя каждый глоток. Подкрепившись, она смахнула крошки с колен и встала.

— Я тебя знаю. — Его звучный голос прорезал тишину ночи. Она обрадовалась случаю показать ему, Насколько он ей безразличен.

— Да неужели?

— Ты — Изабель Берш.

— Я тоже знаю тебя, ну и что? — бросила она, не поворачивая головы.

— Это факт?

— Джон Уолкот.

Он поднял свою наволочку.