Глядя теперь на этот маленький салон, Ева поняла, что он имел в виду.

«Я здесь, в Париже, с мамой, — сказала себе девушка, — так почему я должна возвращаться в Англию? Почему я должна жить с папиными родственниками в одном из тех пыльных, угрюмых домов, где вся мебель из темного красного дерева, а тяжелые портьеры не впускают солнце?»

Она обошла комнату, глядя на картины, стулья Людовика XIV и красивый комод с позолотой.

«Я могла бы продать что-нибудь из этого, — подумала девушка, — но лучше буду работать, чтобы сохранить все точно таким, как есть».

Даже забрать одну картину или стул из любой комнаты казалось ей преступлением.

Однако Ева была достаточно практична и понимала, что та небольшая сумма денег, которую ее отец положил в банк, скоро кончится, и тогда нечем будет платить слугам.

Кроме того, неизбежно встанет проблема еды.

«Что же мне делать?»— спросила себя девушка. Лучше, подумала Ева, чем сидеть дома, стараясь не плакать.

Радуясь, что нашла себе занятие, девушка надела черный капор, купленный в Париже, и набросила на плечи шелковую шаль. День выдался теплый, поэтому больше ей ничего не потребовалось.

Ева никогда не задумывалась об этом, но ее простое черное платье не только идеально облегало ее совершенную фигурку, но и выгодно оттеняло английскую прозрачность ее кожи и золото волос, унаследованных от отца.

Спустившись по лестнице, девушка застала в прихожей Анри.

Пожилой слуга и его жена, которая была немного старше его, вели все хозяйство в доме.

— Бы уходите, мадемуазель? — спросил слуга.

И тут она вспомнила кое-что, о чем не думала после смерти отца.

Перед приходом доктора сэра Ричарда перенесли наверх и раздели, и Анри, слуга, заметил, что на его рубашке не хватает запонки.

Той самой, жемчужно-сапфировой, подарка ее матери.

Подумав, что запонка упала с рубашки во время приступа, Ева спросила Анри, не знает ли он, с кем ужинал ее отец.