— И все же ты здесь. Жив и невредим.

— А мои люди? Мой корабль?

— Они мертвы. Корабль погиб. В отличие от тебя.

Я подумал о своем первом помощнике Докси, громогласном неотесанном парне, преданном только мне, о коке Элкинсе, вечно напевавшем непристойные куплеты и варившем комковатую овсянку, которую все ненавидели.

— Возможно, я мертв, возможно, ты дьявол и играешь мной ради забавы, заставляя поверить, что я все еще жив, хотя смерть уже приходила за мной и…

Смех. Да, это был смех, тихий и странно глухой, и… нет, смех был не совсем человеческим… скорее, его подобием. Неужели я в аду? Неужели сейчас перед моим взором появится сатана, приветствующий меня, в своем логове? Но почему я не боюсь? Возможно, смерть лишает людей страха.

— Я не дьявол. И не имею с ним ничего общего. Это совершенно иная сущность. Так ты выплатишь свой долг мне?

— Да, если я действительно жив.

И тут меня пронзила боль, настолько жуткая, что в это мгновение я бы приветствовал смерть как спасение. Рана на боку открылась. Я чувствовал, как плоть отдирают до самых костей, чувствовал, как вываливаются из живота внутренности. Я страшно завопил во тьму. Критский огонь взметнулся высоко: безумный, буйный, синий. Но боль стихла так же внезапно, как началась. Критский огонь успокоился.

— Почувствовал смертельный удар упавшей мачты? Я так задыхался, что не сразу смог ответить: слишком жива еще была память о нечеловеческой боли.

— Да. Я понял, что от гибели меня отделяло мгновение, так что, вероятно, она меня настигла или…

В этом черном голосе послышались веселые нотки… опять слишком глухие. Опять неестественные.