Я гуляла по заснеженному городу и чувствовала себя студенткой, сбежавшей с лекций. Сошла с рельсов и ничего, жизнь продолжается. А казалось… опоздаешь – трагедия. Ошибешься – скандал. Забудешь – предательство и подстава. Нервный начальник – нервная работа. Вернее, шеф не нервный. Он эмоциональный. И у него громадные амбиции и замах на сверхкарьеру. Это для нас – просто работа, а для него ступень.

Но теперь все.

Я взяла билет до Пскова на тридцатое декабря. Я уезжаю к бабе Нюре. И гори оно все синим пламенем.

К своему дому на Косой линии я подходила в приподнятом настроении. Прошла под аркой и попала в сложный лабиринт желтых дворов-колодцев. Свернула налево, прошла мимо пустующей в потемках детской площадки. Все фонари над ней были перебиты местным криво подрастающим поколением. Они обычно сидели здесь на спинках скамеек, как воронье, поставив рифленые ботинки прямо на сиденья для бабушек и мамаш.

Сейчас здесь не было никого. Мой раздолбанный подъезд находился в самом темном углу двора. Я уже давно перестала бояться людей. Есть вещи пострашнее.

За мной громыхнула входная дверь, заглушив собой все остальные звуки. А когда я посмотрела наверх, вступив на сумрачную лестницу, ноги у меня чуть не подкосились.

Прямо на первой площадке у кривобоких почтовых ящиков темнел высокий силуэт. Он стоял, преграждая мне путь наверх. Ноги широко расставлены, руки скрещены на груди, как у капитана Немо.

– Так куда ты девала мой годовой отчет? А? – вкрадчиво спросил знакомый голос, мистическим эхом отозвавшийся в пролетах пятиэтажной лестницы.

– Какой годовой отчет? – обмерла я от всей ситуации разом, уставясь на Антона Альбертовича Дисса, как на статую командора, зашедшую ко мне в гости. И с ужасом вспомнила прихваченные в пылу сражения бумаги с его стола. А вот урна где стояла – не помню.