«Ах ты, глупец!» — воскликнула она про себя, внезапно рассердившись на Лоренцо, и вновь коснулась шпаги и аркебузы, чувствуя кончиками пальцев холодную сталь. Пальцы тут же заледенели. Вот оно, оружие прошлого и оружие будущего. Да, Лоренцо, ты действительно был истинным рыцарем. Но как же ты не увидел, не понял, что на тебя надвигается? Какой смысл в рыцарских правилах ведения боя, в рыцарском кодексе чести, когда вам угрожают подобным оружием? Ваши драгоценные правила остались в прошлом, теперь время совсем иных законов. А прежние законы в этом новом мире ровным счетом ничего не значат. Симонетта не была уверена, что самой ей так уж хочется жить в этом новом мире, и уже не в первый раз подумала о том, как бы исхитриться и выстрелить из этой аркебузы в себя. Может, она хоть там воссоединится с Лоренцо? А может, просто пойти и повеситься в миндальной роще? Одна здешняя девушка, брошенная возлюбленным, так некогда и поступила. Но Симонетта знала: самоубийство — самый тяжкий грех на свете, грех величайшего преступника, Иуды Искариота. Мать воспитывала ее в строгом соблюдении всех религиозных законов и правил. К тому же она хорошо помнила картины Страшного суда, которыми были расписаны стены баптистерия в Пизе, эти картины она видела каждый раз, когда, еще живя в родительском доме, ходила к мессе. И каждый раз, слушая, как священник нараспев произносит хорошо знакомые слова молитвы, она так и замирала, не в силах отвести взгляд от этих страшных фресок, на которых черные бесы пожирали самоубийц, отгрызая им конечности и слизывая жадными языками лужицы человеческой крови. Эти изображения ужасали Симонетту, приводили ее в трепет, и она начинала беспокойно ерзать на фамильной церковной скамье, чувствуя, как жар приливает к щекам, словно и их тоже касается адское пламя, пока мать не дергала ее сердито за руку.

Нет… не могла она лишить себя жизни. Но понимала: жизнь и сама понемногу покидает ее.