«Ничего, вот женюсь, и моя жена будет все это делать. И стирать, и картошку жарить. А кота мы назад на помойку отправим, вон как разжирел, свинтус», — думал Стас, и довольная улыбка сама собой появлялась на его светлом веснушчатом лице. Начистив картошки и поставив сковородку на огонь, чтобы прогреть масло, Стас провел рукой по лицу и обнаружил там заметную щетину.

«Побриться надо, — подумал он, швырнув в Казбича подгнившей картофелиной. Тот негодующе замяукал и убежал к хозяйке. — А зачем мне бриться? Мне, собственно, идти никуда не надо. Назад в общежитие я не пойду. В институт тем более. Там Стручков, а мне с ним не о чем разговаривать, — думал он, глядя, как аппетитно подрумянивается на сковородке картошка. — Сейчас проснется Аля, я сделаю ей предложение, она согласится стать моей женой, и тогда я точно не уйду отсюда уже никуда». Эта мысль его вдохновила до крайности, на заросших щетиной щеках даже выступил румянец. Через полчаса картошка была готова, но Аля все спала и спала.

— Аля… цветочек ты мой аленький, — шептал Тигринский, пытаясь аккуратно растолкать девушку. — Вставай, солнышко, уже почти девять часов.

«Солнышко» вдруг резко вскочило, схватило часы и с криком «опять опаздываю!» кинулось в ванную. Тигринский, ранняя пташка, привыкший, что в общежитии кто первый проснется, тот и наденет единственные на всю комнату носки, только пожал плечами. Аля вовсю фыркала и плевалась под душем, иногда вскрикивая что-то вроде «уже почти девять часов! О ужас!». Стас тем временем на кухне репетировал главные слова. Он поставил на стол тарелку с картошкой, положил рядом вилку, порезал остатки хлеба и намазал их маслом, а также приготовил чай. Все выглядело так аппетитно, что Стас с трудом подавил жуткое желание съесть все это сам. Вместо этого он сел в угол и принял смиренный вид. Ровно через секунду после этого на кухню влетела Аля, уже одетая в свою обычную серую одежду и с очками на носу, плюхнулась на стул и стала стремительно поглощать картошку, нервно поглядывая на часы.