— Я помню все. — Взгляд его был холодным, и она снова вздрогнула. Когда она ничего ему не ответила, он вздохнул с преувеличенным терпением, которое она ненавидела. — Скажи, что у тебя в голове, Анна? Мы должны выбраться из этой безумной неразберихи, в которую оба попали.

Наконец-то Джерри задал ей вопрос, а не просил вернуться домой.

— Мы ничего не можем поделать, Джерри. Ничто не может измениться. Все кончено.

— Именно поэтому ты позвонила мне и именно поэтому находишься сейчас здесь?

Его ледяной тон заставил ее защищаться.

— Я не знаю другого мужчины, который бы так хорошо скрывал свои чувства. Если ты вообще испытываешь какие-то чувства…

Он нахмурился, взглянув на горизонт, будто там скрывалась какая-то опасность.

— Когда-нибудь ты поймешь, что случилось с нами год назад, и не будешь думать только о своей боли. И тогда поймешь, что бегство твое было напрасным.

— Я не убегала ни от кого. Я оставила тебя. — У нее не было выбора: Адам являлся ей во сне, и она видела его холодное, милое, спящее личико. Спящее вечным сном — в холодном белом гробу, а не в теплой небесно-голубой колыбельке, которую они приготовили ему, с яркими игрушками, подвешенными над ней, чтобы ребенок смеялся, тянулся к ним ручонками…

— Ты никогда не говорила мне об этом.

Анна услышала язвительный смех и сама не поверила, что это смеется она.

— Ну, расскажи мне о своем плане зачатия. Какую роль ты будешь в нем играть? Горшка или чайника?

Очень тихо, так тихо, что голос едва был слышен за гулом мотора, он ответил:

— Доктор пока велел тебе повременить.

— И конечно, это единственное, что тебя останавливает, — бросила она. — Ты просто гений общения. Твои чувства всегда открыты другим. — Он ничего не ответил, и она сорвалась: — Я всегда делала это за тебя! Я разговаривала, я любила, а ты и не пытался это делать.