Оборвав свою мысль, он вдруг позвал.

– Мадемуазель!.. Мадемуазель!

Она обернулась, увидела бледного человека, протягивающего к ней свою единственную руку, и, извинившись перед доктором, направилась к нему.

– Вам что-нибудь нужно, лейтенант?

Стоило ей подойти, как мираж рассеялся, и Пьер пожалел, что окликнул ее. Она не была похожа на его маньчжурскую принцессу. Это была неудачная копия... и, более того, у нее был жуткий шампаньский акцент! Однако, чтобы сестра не подумала, что ее беспокоят попусту, он попросил поправить подушку и принести немного воды.

Она дала ему другую подушку, пообещав принести пить сразу же после отхода поезда, и посторонилась, пропуская санитаров, несших другие носилки.

Пьер Бо закрыл глаза, чтобы не уронить слезу. Какая дикая мысль, хотя бы на миг поверить, что она могла бы вернуться, она, единственная из трех женщин, которую он так любил, покидая Париж четыре года тому назад. Он унес об этих днях воспоминание, как уносят в складках кошелька засушенный цветок. Это была его молодость, а молодость не возвращается. И все же как сладко было воскрешать эти воспоминания в тяжелые минуты. Пьер знал, что они своим теплом будут согревать его сердце и теперь в уже новой жизни, которая досталась ему напоследок.

Поезд тронулся и устремился навстречу ночи, а Пьер даже не услышал свистка начальника вокзала. На какое-то время он задремал под убаюкивающее постукивание колес, так долго ему не хватавшего. А все-таки приятно, когда едешь назад домой.

Вернулась медсестра и принесла воды. Приподняв раненого, помогла ему напиться. Движения ее были мягкими и в то же время уверенными, но благоухала она запахом марсельского мыла и антисептика, который был весьма далек от изысканных ароматов путешествовавших некогда красавиц. И уж меньше всего он напоминал легкий ванильный запах духов Орхидеи.