— Вы покраснели, как маленький мальчик, пойманный за кражей яблок в чужом саду. — Беатрис беззаботно рассмеялась.

— Вы не поняли… я хочу предложить… перекупить у вас полотно Миро.

Беатрис перестала смеяться.

— Вот как? И сколько же вы можете предложить?

— Вы приобрели ее на аукционе за сто пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, предлагаю еще двадцать сверху. И вы уступаете мне картину.

Беатрис снова рассмеялась, рискуя свести Марка с ума от бешенства.

— Вы это серьезно? — наконец спросила она, поборов очередной приступ звонкого смеха.

— Абсолютно.

— Тогда мой ответ — нет.

— Нет? — переспросил Марк. — Сколько же вы хотите?

— Я неясно выразилась? Нет, значит, нет. Я мечтала иметь полотно Миро всю сознательную жизнь. Я считаю его своим учителем. Благодаря Миро я стала художницей, обрела, так сказать, смысл жизни. Неужели вы думаете, что я уступлю вам картину только ради того, чтобы она пылилась в каком-нибудь грязном чулане, дожидаясь своего часа? Вернее, того момента, когда ее рыночная стоимость подскочит до небес. Ни за что! Я не предам своего учителя. Не продам его дельцу, мечтающему лишь о прибыли.

Искусство — не только объект вложения капитала. Может быть, для вас это и станет новостью, но художественные произведения обладают особой ценностью. Эстетической.

— Это ваше последнее слово? — спросил Марк, играя желваками на скулах от досады и раздражения.

— Мистер Рассел, я уже начинаю сомневаться в вашем умственном здоровье. С какого раза обычно вы улавливаете смысл слов? Я уже, кажется, не раз сказала, что никогда, ни при каких обстоятельствах не откажусь от картины Миро. Тем более не отдам ее в ваши алчные лапы.

— Сомневаетесь в моей нормальности?! Что ж, я в вашей давно перестал сомневаться. Я уверен, что вы не в своем уме. Достаточно на вас взглянуть: разрисовали себя с ног до головы и думаете, что от этого стали красивее. Да вы ненормальная! С какой вы планеты, милочка? Или лучше было бы спросить, какая сейчас погода на Марсе?