Мы уже проехали Кашину. Дорога стала намного свободней. Он был явно в настроении поболтать. И принялся задавать мне вопросы, какие задают обычно всем туристам.

– В первый раз в Италии?

– В первый.

– И давно вы здесь?

– Две недели.

– Ну и как вам итальянцы, нравятся, нет?

Он задал мне этот вопрос с каким-то вызовом и даже с чуть детским задором. Потом стал ждать, что я отвечу, сразу как бы замкнувшись в себе, делая вид, будто полностью поглощен управлением своим грузовичком.

– Да пока что трудно сказать, – замялся я, – я ведь их еще совсем не знаю. Но похоже, их вряд ли можно не полюбить.

Он улыбнулся.

– Не любить итальянцев, – проговорил он, – это все равно что вообще не любить людей.

И сразу как-то расслабился.

– Пока шла эта свинская война, – он назвал ее по-итальянски, «porcheria di guerra», – чего только о них не говорили.

– Да, во что только не заставляют верить людей, – заметил я, – когда идет война.

Я чувствовал себя совсем разбитым. Он не сразу об этом догадался.

– А как вам Пиза, красивая, да?

– Ничего не скажешь, – согласился я, – очень красивая.

– Это просто счастье, что площадь совсем не пострадала от бомбардировок.

– Да, действительно счастье.

Он повернулся и посмотрел мне в лицо. Я сделал над собой усилие, чтобы ответить на его взгляд, и он это заметил.

– У вас усталый вид, – заметил он.

– Немного.

– Ясное дело, такая жара, – проговорил он, – и потом, путешествие.

– Да, так оно и есть, – согласился я.

Но ему все равно хотелось поболтать. Он говорил о себе, и минут двадцать мне даже не приходилось ему отвечать. Он рассказал, что заинтересовался политикой после Освобождения, да, особенно с тех пор, как стал членом заводского комитета в Пьемонте. Это была самая счастливая пора в его жизни. Когда комитеты распустили, ему все сразу опротивело, и он вернулся в Тоскану. Но тоскует по Милану, «потому что Милан, он живой». Он долго говорил об этих заводских комитетах, о том, что натворили англичане.