Она сидела в кресле у кровати, большей частью просто наблюдая за раненым. Не зная, слышит ли он ее голос, Камилла тем не менее говорила: рассказывала ему глупые сказки (а казалось, с детства все позабыла – теперь же вспомнились), читала вслух, просто болтала о пустяках. Она так много не разговаривала, кажется, уже лет десять. После смерти Франсуа ее нелегко было растормошить, только Анри это удавалось. Но Анри – случай особый.

Виллеру бредил. Большей частью тихо: Камилла даже разобрать не могла, что он бормочет. Но иногда шевалье начинал говорить четко и резко: отдавал приказы, перед кем-то отчитывался, кого-то о чем-то просил. Имена, которые он произносил, были ей смутно знакомы: Гассион, л'Опиталь, Лаферте-Сенектер – офицеры герцога Энгиенского. Будучи близко знакома с сестрой молодого герцога, Анной-Женевьевой де Лонгвиль, Камилла немало знала о военных кампаниях и участвовавших в них людях.

Временами Теодор тихо и жалобно шептал молитвы. А иногда звал женщин. Марго. Женевьева. Генриетта. Три имени, больше нет. Камиллу он не звал – да и с чего бы, но иногда его рука принималась слепо шарить по одеялу, и госпожа де Ларди поспешно стискивала его пальцы. Теодор немедленно успокаивался, и некоторое время обходилось без бреда. Потом все начиналось сначала.

Жерар пожимал плечами:

– Следующая ночь, ваша светлость, решит все.

Ночь эта оказалась не страшнее кошмаров, которые иногда снились Камилле в полнолуние. Там, в кошмарах, она раз за разом теряла Франсуа и, просыпаясь, понимала: он потерян на самом деле, его не вернуть. Теперь остается только уповать на милость Божью и встречу в раю или в аду. А шевалье де Виллеру нужно было не потерять прямо сейчас, и исход битвы со смертью напрямую зависел от нее, Камиллы.