– Терпи, скоро будем дома, – подбодрил его Виллеру. Он вывел коня на грязную улицу и поспешно сел верхом, чтобы как можно меньше запачкать сапоги и одежду.

«Парижане – это отдельная нация, – думал Теодор, пробираясь по узким переулкам к воротам Сен-Дени, – громогласные, насмешливые, подобострастные, надменные. Суетятся как муравьи простолюдины, важно расхаживают в красных плащах гвардейцы кардинала....» Теодор заметил, что передвигаются служивые по двое – по трое, в одиночку никто из них ходить не решается. Еще бы – народ не любит кардинала, не щадит и его приспешников... Грохотали по улицам кареты, сверкая гербами и позолоченными вензелями на дверцах, месили грязь пешеходы: нищие, торговцы, дворяне – все куда-то спешили. Болото, настоящее болото, и в нем множество орущих лягушек.

Теодору едва не вылили на голову помои, несколько раз ему приходилось останавливаться, чтобы пропустить экипаж, и прижиматься к стенам, чтобы разминуться с верховыми. Пеших же вообще было сложно не задавить: казалось, они специально лезут под копыта.

– Город самоубийц, – сказал Теодор Фернану.

Тот был с ним полностью согласен...

Вот, наконец, и ворота. Шевалье пропустили без вопросов: кому нужно связываться с дворянином, выглядящим, как отъявленный головорез? Теодор не питал иллюзий по поводу своей внешности. Многолетняя служба в армии оставила отметины не только в душе, но и на теле. Некоторые из них не были видны, но рубец на щеке не спрячешь. Да и зачем? Виллеру принимал все как должное.

За заставой передвигаться стало легче, и Виллеру пустил коня легкой рысью. Было очень тихо, Париж таял позади в туманной дымке, предвещавшей резкое потепление. Весна в этом году обещала прийти рано, и в качестве аванса превратила дороги в невразумительное месиво. Из-под копыт Фернана летела жидкая грязь – как ни старайся, сберечь сапоги чистыми не удастся. Ну и черт с ними, лишь бы добраться поскорее.