Только очень большой оптимист мог надеяться выспаться в этой камере. Большая, ярко освещенная комната была жарко натоплена — хотя, возможно, этот эффект просто создавали те сорок или пятьдесят обитательниц, которые оказались в этой камере к моменту появления Джессики Паркер.

Черные и белые, китаянки и мулатки, молодые и старые, красивые и уродливые, стройные и толстые, высокие и миниатюрные — здесь были женщины на любой вкус. От удивления Джессика даже испугаться забыла — она просто не ожидала такого вавилонского смешения рас в этой тюрьме.

Дамы появлению новенькой не то чтобы не обрадовались — восприняли его философски. Пожилая цыганка в цветастой шали и косынке на голове подвинулась, освобождая Джессике место на деревянных, грубо сколоченных нарах. Молоденькая китаянка с непроницаемым миловидным личиком протянула пластиковую бутылку с водой. Рыжеволосая и мускулистая девица атлетического сложения, в одних только трусиках и лифчике, спрыгнула с верхней полки и дружелюбно сообщила на плохом английском, протягивая Джессике руку:

— Я Ингрид. Быть здесь два неделя. Контрабандит ковер. Я есть из Гамбург. Штюдент.

— Я есть Джессика… в смысле, меня зовут Джессика. Я из Штатов. И я здесь по ошибке.

Дружный смех и одобрительные выкрики свидетельствовали о том, что сокамерницы оценили чувство юмора новой товарки и готовы принять ее в свою дружную семью. Ингрид похлопала Джессику по плечу и отправилась за перегородку, где располагался единственный на всю камеру унитаз. Джессика затравленно огляделась. Было совершенно непохоже, чтобы хоть кто-нибудь из этих женщин сильно страдал от ужасающих условий, в которых они принуждены находиться. Где-то в углу слышался смех, на небольшой плитке у зарешеченного окна варилось в кастрюльке что-то пряное, некоторые нары были занавешены тряпками — это означало, что обитательница спит.