Папа вздохнул, но на другой день пошел к семи утра в поликлинику, за талончиком к дефицитному лору.

А мама забрала дочку из садика прямо с тихого часа (довольно громкого, по мнению Лиды) и с криком «Мы с острой болью!» ворвалась в кабинет.

За старым школьным письменным столом, накрытым толстым стеклом с оклеенными лейкопластырем краями, сидел заслуженный доктор.

Борис Аркадьевич всю жизнь проработал хирургом в районной больнице, с ностальгией вспоминал суточные дежурства, ночные вызовы, сложные случаи, медсестер, пахнущих спиртом. И чрезвычайно тосковал в детской поликлинике с ее бумажными профилактическими осмотрами, промыванием ушных пробок и справками для освобождения от уроков физкультуры, как скучал, доживая свой век, буксир класса «река – море», проданный и приспособленный под кафе в парке.

«Привыкли руки к топору», – частенько напевал себе под нос доктор и грустно смотрел на пятнистые, как перепелиное яйцо, высушенные тальком хирургических перчаток пятерни.

– Ну-с, на что жалуемся, прелестное дитя? – спросил он, потряс чернильную ручку и принялся царапать в карточке шифровку.

– Слышит, что не надо! – нервно сообщила мама.

Лида вытянула вперед тощие ноги с шершавыми, точно обсыпанными манной крупой коленками и как бы невзначай пошевелила новенькими кроссовками-пищалками: а у меня-то вот что!

– Ай, красивые, – похвалил доктор, опустил на выцветший глаз круглое зеркало и взял Лиду за ухо. – Я тоже такие ботиночки хочу! Та-ак, здесь у нас пробочка…

Мама покраснела.

Борис Аркадьевич звякнул стальным штырем со страшным крючком на конце.

Лида засопела.

– Сейчас мы ее подцепим, – сообщил доктор.

В ухе у Лиды загрохотало.

– Ну как, теперь лучше слышно? – спросил Борис Аркадьевич.

Лида с восторгом уставилась на коричневую козявку.

Потом послушала, как в соседнем кабинете сестра-хозяйка прихлебывает чай, и сказала: