Даже торговцы, приезжавшие в замок, боялись Ханну. Леди Армстрон понимала: любой мужчина, попытавшийся заговорить с Илукой, не будучи с ней знаком, падет под уничтожающим взглядом Ханны, прежде чем хоть одно слово сорвется с его губ.

— Боюсь, для тебя это будет утомительное путешествие, — сказала она старой горничной своим чарующим голосом, перед которым никто из слуг никогда не мог устоять.

— Работа есть работа, миледи, — ответила Ханна. — И Бог никогда не говорил, что это удовольствие.

— Я знаю, мисс Илука будет с тобой в полной безопасности, — продолжала леди Армстронг.

— Можете не сомневаться, миледи.

— Но, — продолжала леди Армстронг, словно беседовала сама с собой, — я бы, конечно, предпочла, чтобы хозяин разрешил вам взять карету до Бердфордшира.

Ханна поджала губы, и лицо ее посуровело.

Ей было под семьдесят, лицо — в глубоких морщинах, и, когда Ханна сердилась, она становилась похожа, как сказал один наглый лакей, на кикимору.

Старуха никогда не жаловала сэра Джеймса, с самого начала его ухаживаний за хозяйкой.

Она оценила удобства новой жизни, но никогда бы не позволила в своем присутствии каким-то образом оскорбить двух своих хозяек — мать и дочь.

— Мне не так жаль себя, — сказала Илука матери, оставшись с ней наедине, — как наших попутчиков по дилижансу, которым придется ехать с Ханной. Не могу передать тебе, мама, как она может напугать!

— Да, я видела ее в деле, — засмеялась леди Армстронг.

Они весело переглянулись, представив себе Ханну, сидящую так прямо, будто она проглотила шомпол, и мрачно взирающую на пассажиров дилижанса.

Путешественники, весело и шумно болтавшие до ее появления, закроют рот, и будет слышен только скрип колес. Если кто-то осмелится тихонечко насвистывать, Ханна так на него посмотрит, что он почтет за благо немедленно закрыть глаза и притвориться спящим, а любители коротать время за карточной игрой под хмурым взглядом Ханны уберут колоду в карман, утратив всякий азарт, и даже малыши, шумные и резвые, постараются укрыться на материнской груди.