— Да нет, удалились вы даже с некоторым шумом — грохнулась прямо на пол. Когда вы ели в последний раз?
Она подумала о куске ветчины и двух ломтях хлеба, замотанных рубашкой, так близко от ее многострадального желудка и одновременно так далеко. — Вчера… кое-что.
— Знаешь, крошка, — сказала Марни, перегибаясь через плечо брата, — дуреха, заявлявшая, что нельзя быть слишком богатой и слишком худой, умерла медленной смертью от голода, поскольку не смогла дотащить нацепленные на ней бриллианты до обеденного стола.
— Марни, сделай что-нибудь полезное, собери Рози поесть, а?
— Роз, — натужно выдохнула Роз, но никто ее не услышал.
Сестра Мейсона проворчала:
— Марни, сделай то, Марни, сделай это… — И отправилась на кухню выполнять поручение.
— Вы собираетесь вызвать полицию? — спросила Роз, когда они остались одни.
— Никогда не думал, что падать в обморок считается преступлением.
— Но взлом и проникновение внутрь чужого дома — считается.
Он подтвердил ее преступление коротким кивком, а потом удивил, сказав:
— Но вы же не собирались преступать закон. Вам просто потребовалось место для ночевки. Мне надо было оставить вам ключ или одолжить денег на комнату в гостинице. Это маленький городок. Мы помогаем людям, когда они в том нуждаются, Рози.
На сей раз Роз не стала поправлять его. Она медленно уселась, стараясь удержать мир, попытавшийся снова закружиться, на месте.
— Мне очень жаль, Мейсон. — И поскольку сегодняшний день требовал полного очищения от грехов, Роз вытащила из-за пазухи ветчину и хлеб и подала их ему. — Вот. Я собиралась за них заплатить, честно…
Он сердито оборвал ее:
— Лучше съешьте все это, Рози.
Она ела и ела. Мейсон никогда не видел женщину, способную запихнуть в себя столько еды в один присест. После ветчины и хлеба, к которым Марни добавила горчицу и гарнир из салата, Рози умяла омлет, три толстых куска бекона, стакан апельсинового сока и три чашки кофе. Угнездившаяся на высоком стуле рядом со стойкой, она напоминала ему белку, запасающую орехи на долгую холодную зиму. И хотя за время трапезы она не произнесла ни слова, дрожание рук, держащих вилку, многое говорило о ее прошлом.