Я с трудом поднялась на ноги. Отец вел на поводу лошадь, нещадно стегая ее кнутом по морде. Хотя она жалобно ржала, во мне не проснулось сочувствия. Оно вообще было мне незнакомо.

— Садись на пони, — велел мне отец. А так как я медлила, он, угрожающе сжимая кнут, добавил: — Еще одно слово, и я изобью тебя до потери сознания.

Я смерила его ненавидящим взглядом и, чувствуя за собой новую, незнакомую прежде силу, сказала:

— Кто же тогда будет скакать на ней? Ты, что ли? Или, может, твоя Займа, которая даже на осла без скамейки залезть не может?

Сказав это, я повернулась на каблуках и отошла от отца, нагло раскачивая бедрами, как это делала при мне мачеха. Думаю, что, учитывая мою худобу и рваную юбку, едва прикрывавшую голени, зрелище это нельзя было назвать соблазнительным. Но мой отец справедливо увидел в нем открытое неповиновение и с гневным криком схватил меня за плечо.

— Ты сделаешь так, как я велю, или я выгоню тебя вон. — В нем клокотала ярость. — Сделаешь, или я изобью тебя, едва лошадь будет продана. Спустить с тебя шкуру я могу в любой день.

Я потрясла головой, чтобы убрать волосы с глаз и немножко прийти в себя. Конечно, мне еще недоставало храбрости, чтобы сопротивляться жестокости отца. Мои плечи поникли, и решимость оставила меня. Я знала, что, если сейчас уступлю, отец будет припоминать мне это всякий раз, когда напьется.

— Ладно, — угрюмо отозвалась я. — Ладно. Я поскачу на ней.

Вместе мы загнали пони в угол, я уселась в седло. Отец на этот раз крепче держал поводья, и я оставалась в седле чуть дольше. Но снова и снова он сбрасывал меня, и к тому времени, когда Данди вернулась домой, пряча за спиной украденного из чьих-то силков кролика, я лежала в своей подвесной койке вся в синяках и голова моя раскалывалась от боли.

— Спускайся, — предложила она, протягивая мне на второй ярус тарелку с кроличьим рагу. — Они с Займой напились и успокоились. Спускайся, и мы пойдем на реку купаться.