— Пиппа, я торчу здесь, потому что должен работать. Видишь ли, выпустить на экран фильм в этой стране — почти невыполнимая задача. Ты, конечно, помнишь, что случилось в прошлый раз? Я не могу допустить, чтобы такое повторилось. А теперь уходи, займись своими делами, а меня оставь в покое.

— Я ничуть не сомневаюсь, что если бы сюда зашел Том, ты бы не выставил отсюда своего драгоценного сына! Ты не выносишь только присутствия его матери…

— Но его мать — существо разумное. А вот ревновать к собственному сыну — это патология, Пиппа.

— Да как же не ревновать? Стоит ему глазом моргнуть, как ты исполняешь все, что он хочет. Что же мне делать, Лоренс? Как привлечь твое внимание? Скажи, у Элисон такие же проблемы? Ее ты тоже игнорируешь? Ну, конечно, но она приползает к тебе снова. Все они так поступают, правда, Лоренс? Всем нам нужен ты, а тебя на всех не хватает. Кто же должен страдать? Твой сын? Нет, только не он. И не твоя проклятая мать. И, безусловно, не любовница. Ее ты выслушиваешь, когда ей хочется поговорить с тобой, или вы только трахаетесь? Вы занимаетесь этим здесь, в этой комнате, когда меня нет дома? Нет, я уверена, что не здесь, ведь твой обожаемый Том может войти сюда, а этого ты не можешь допустить! Ты думаешь обо мне, когда ты с ней, Лоренс? А о ней, когда ты со мной, вспоминаешь? Или ты постоянно думаешь только о своих драгоценных фильмах? Не сомневаюсь, только они и дают тебе удовлетворение. Одна мысль о катушках кинопленки наверняка вызывает у тебя такую эрекцию, какой не добиться ни одной женщине…

Лоренс молча с грустью наблюдал, как она взвинчивает себя, зная, что остановить ее невозможно. Она должна выговориться, потом начнет противоречить себе, запутается и, наконец, разразится слезами.

Пиппа уже не впервые обвиняла его в любовной связи с Элисон Фортескью, дизайнером. Он всегда работал вместе с ней. По его мнению, Пиппа знала, что между ними ничего нет, однако он подозревал, что его жена не прочь убедиться в обратном.