Впрочем, пресса никогда не называла ее режиссером, а именовала чуть ли не шлюхой. Но разве кого-нибудь интересовала правда? Разве кому-то было дело до того, что она, Кирстен Мередит, впервые в жизни встретила человека, который любил ее, заставил поверить в свои силы и сделал все возможное, чтобы залечить раны, нанесенные ей в ранней юности. А что знало общество о супружеской жизни Пола? О том, как двадцать с лишним лет он терпел свою жену, одержимую манией величия? Ее интересовал только престиж Пола, всеми любимого и почитаемого. А Кирстен дала ему счастье в последние годы его жизни, и для нее он был всем — другом, братом, отцом и, что греха таить, любовником.

Теперь его не стало.

Кирстен почувствовала, как к горлу подкатил комок. Боже, как ей не хватало Пола, как хотелось поговорить с ним, спросить, как справиться с тем, что на нее свалилось. Кирстен очень удивило его завещание. Правда, он не раз говорил об этом, но Кирстен не знала, что он оставит ей все состояние и пожизненное право распоряжаться им. После ее смерти состояние Пола унаследуют трое его детей и дети Кирстен, если они у нее будут. Диллис, целый месяц игравшей роль безутешной вдовы, Пол не оставил ни гроша.

Диллис поступила весьма умно, решив не опротестовывать завещания — это не вызывало бы сочувствия к ней, ибо весь мир знал, что она богата, как Крез. Диллис через прессу передала Кирстен, чтобы та оставила деньги себе, заявив, что сама позаботится о детях. Если же Кирстен так бессовестна, что обвела вокруг пальца старика, впавшего в детство, и заставила его завещать ей все, тут уж Диллис может лишь развести руками.

Неудивительно, что пресса разгулялась вовсю, требуя, чтобы Диллис опротестовала завещание и отобрала у бессовестной стяжательницы Куколки Кирсти наследство, по праву принадлежащее детям Фишера.