— Мам, я думаю, эта леди плачет, — прозвучал пронзительный детский голос.

— Ш-ш-ш, — ответила мать. — Тогда мы просто оставим ее в покое.

А потом наступила благословенная тишина.

Вообще-то мне и вправду надо было воспользоваться туалетом, и у меня действительно болела нога. Я спустила джинсы и, сев, потерла правую ногу. Над коленом виднелся бледно-красный узор, который тянулся до верха бедра. Когда в окно влетела молния, я стояла к нему правым боком.

Присоединившись к Толливеру, я увидела, что наш заказ уже принесли, и смогла наконец заняться едой.

Когда мы вернулись к машине, Толливер занял место водителя — была его очередь. Я предложила включить аудиокнигу. В последнем магазине старой книги, который мы посетили, я купила три. Само собой, несокращенных. Я включила рассказ Даны Стабеноу,

Толливер снял одну комнату в мотеле в Доравилле. Пока он стоял у конторки, я видела: он ждет, когда я попрошу его взять еще одну комнату, раз уж у меня такое необщительное настроение. За годы путешествий мы часто делили с ним комнату. Сперва у нас было слишком мало денег для двоих. Потом нам иногда хотелось побыть в одиночестве, а иногда было на это плевать. Мы никогда не делали из этого проблему.

«Не позволю, чтобы это стало проблемой теперь», — безрассудно решила я.

Я не знала, сколько мы еще сможем тащиться по этой мрачной темной дороге, пока Толливер не взорвется и не потребует объяснений, которые я не в силах ему дать.

Итак, мы будем делить комнату, и мне придется пребывать в неловком молчании. Я начинала к этому привыкать.

Мы внесли в комнату сумки.

Я всегда брала кровать, которая поближе к ванной, брат взял ту, что у окна.

Эта комната была вариацией других комнат, которые мы видели снова и снова: гладкие покрывала из полиэстера, стандартные стулья и стол, телевизор, бежевые стены в ванной.