Он позвонил ей, как и в старые добрые времена с предложением, от которого Золотова отказаться не могла.
— Напиши, Вика, — сказал Витя таким тоном, будто был и сам недоволен своим решением посвятить в это дело прессу. — Пусть люди знают, как оно бывает. Эта стерва родила дома ребенка, потом придушила его, точнее ее, собственными руками и выбросила на помойку. Эксперты картину восстановили до мелочей... Подробности я тебе потом расскажу, лично. Так знаешь, что убийца сделал? Он зашил ей мертвого ребенка обратно в живот! — тут Вика тихо ахнула от неожиданности и уже не смогла сказать ни слова до конца Витиного монолога. — Он ей вкатил анестезию, но так, чтобы она все видела... Ну, что он с ней делает, понимаешь? А потом убил ее, тоже уколом. Ужас, конечно, но сейчас ведь много детей убитых находят! Так ты напиши, что было с той бабой. Пусть почитают, пусть даже слухи пойдут! Делу это уже не навредит — оно зависло навеки...
И она написала. Написала так, будто пропустила через себя, через свою душу, через призму своего мировоззрения и миропонимания. Если честно, то так оно и было. На этот раз дело оказалось почти личным. Совсем недавно Вика выписалась из больницы, с самым тяжелым знанием в своей жизни. Ее трехмесячная беременность окончилась выкидышем и больше детей у нее не будет. Чтобы жить, а не выть Вика спрятала воспоминание о крепком ударе в живот в самый дальний угол своего сознания.
Когда принесла распечатанный на принтере материал Калачеву и он прочел его, поняла — все так и даже больше, чем так. Витя поправил пару деталей, молча отдал ей распечатку и отвернулся к окну. Только и буркнул: