Полчаса спустя Шилд в сопровождении слуги лорда Левенхэма спустился, прошел через галерею и без доклада вошел в большую спальню.

Комната, отделанная дубовыми панелями и увешанная темно-красными портьерами, согревалась жарким пламенем камина. В канделябрах горело не менее пятидесяти свечей. В дальнем конце комнаты на небольшом возвышении стояла широкая кровать под балдахином. На ней, обложенный подушками, укрытый покрывалом из яркой парчи, в экзотическом халате и напудренном парике, без которого его никто никогда не видел, не считая слуги, возлежал старый Сильвестр, девятый барон Левенхэм.

Сэр Тристрам задержался у порога, ослепленный неожиданно ярким светом. При виде этого многоцветного великолепия сардоническая усмешка появилась на его суровом лице.

- Ваше смертное ложе, сэр?

Из-под балдахина послышался слабый, нетвердый голос:

- Да, это мое смертное ложе.

Сэр Тристрам прошел к возвышению. К нему протянулась немощная рука, на которой сиял огромный рубин. Он взял ее и стоял, не отпуская и глядя вниз, на пергаментное лицо двоюродного деда - с ястребиным носом, бескровными губами и глубоко запавшими блестящими глазами. Сильвестру было восемьдесят, но, даже умирая, он не расставался с париком и мушками, сжимая в левой руке табакерку и кружевной носовой платок.

Сильвестр встретил твердый взгляд внучатого племянника со злобным удовлетворением.

- Я рад, что вы приехали, - бросил он. Высвободив руку, он указал на кресло, стоящее на возвышении:

- Садитесь! - Затем старик открыл табакерку. - Когда я видел вас в последний раз? - размышлял он вслух, поднося к ноздре щепотку табака.

- Мне кажется, года два назад, - ответил Тристрам, чей профиль четко вырисовывался на фоне алого бархатного полога.

Сильвестр хмыкнул: