Думается, нет смысла описывать последовавший за этим новый виток неуправляемой цепной реакции среди пассажиров, поскольку главный герой оказался в глубоком нокауте, и ему было столь же глубоко наплевать на всю эту какофонию.

Когда Аполлон разлепил глаза, то первое, что он увидел, были две, склонившиеся над ним, женские фигуры. По мере улучшения резкости фигуры эти постепенно вырисовывались в уже знакомую проводницу и в ещё незнакомую, но, судя по форменной рубашке, тоже проводницу.

Посреди двух женских голов появилась вдруг мужская и, ободряюще улыбнувшись, произнесла:

– Ну вот, всё в порядке. Как говорится, будет жить.

– Спасибо, доктор, – сказала незнакомая проводница мужчине и, повернувшись к Аполлону, заботливо спросила:

– Ну, как вы себя чувствуете?

Вместо Аполлона ответил доктор:

– Через полчаса на нём уже пахать можно будет, – и тут же добавил, – если сотрясения мозга не произошло.

И обратился к всё ещё плохо соображающему Аполлону:

– Подташнивает?

Аполлон никак не мог вспомнить, что означает слово "подташнивает", но, на всякий случай, утвердительно пошевелил, насколько мог, головой.

– Ну вот, налицо сотрясение, – почему-то вдруг обрадовался доктор и, как бы подтверждая свои слова, постукал лежащего указательным пальцем по лбу.

У Аполлона ныла челюсть, голова гудела и не могла толком усваивать поступающую извне информацию. "На лице сотрясение", – с грустью подумал он. А так как постукивание пальцем по лбу отдавалось ударами молота по челюсти, то в перевёрнутом сознании Аполлона, усвоившем, что с лицом что-то стряслось, вдруг ясно возникла такая же перевёрнутая картина: его собственное лицо с нижней челюстью вместо лба и лбом вместо нижней челюсти.