Интересно, помнил ли он другое медленное шествие за гробом, те последние похороны? Этого я не знала. Ошибочно думать, будто мы всегда способны проникнуть в мысли друг друга, как бы мы ни были похожи, как бы ни были душевно близки. Это совсем не так. За двенадцать лет мы часто и при самых различных обстоятельствах чувствовали себя единым целым, делились мыслями, у нас не было секретов друг от друга. И тем не менее прошлое имело свои тайны, прошлое отбрасывало свои тени, и эти тени порой нас разделяли.

Я отвернулась от Максима, огляделась вокруг, и на меня вновь нахлынула волна эмоций, возникло ощущение нереальности происходящего, у меня закружилась голова, и я вынуждена была ущипнуть себя. Этого не может быть, меня здесь нет. Мы никак не могли вернуться сюда.

Но мы таки вернулись, и было такое ощущение, что я много лет изнывала от голода и вдруг оказалась на пиру, за столом, уставленным всевозможными яствами; или же умирала от жажды, ощущала во рту лишь привкус ржавчины, песка и золы, а теперь, лежа на берегу холодного, кристально чистого ручья, могла черпать воду руками, лить себе на лицо и пить, пить. Я алкала - и теперь могла есть, я жаждала - и теперь могла пить, я была слепой - и вот наконец прозрела.

Я не могла налюбоваться тем, что было вокруг - полями, косогорами, кустами живой изгороди, деревьями, холмами, свежевспаханной землей, багрецом деревьев, насладиться запахом земли и шорохом опавших листьев под ногами, ощущением незримого, но довлеющего над этим пейзажем моря; узкими улочками и маленькими домишками, звуками отдаленных охотничьих выстрелов, лаем собак у ворот коттеджей, мимо которых проходила наша процессия; струйками голубого дымка, вьющегося из труб и растворяющегося в золотистом, пронизанном солнцем воздухе.