– Потому что у тебя глаза вещуньи.

– А кто такая вещунья? – Маленькая Линда уже знала, что глаза у нее разные – один зеленый, другой карий.

– Узнаешь в свое время, – ответила бабушка. – У тебя дар и…

– А что такое дар?

Бабушка не любила, когда ее перебивали, а потому накрыла рот болтушки-внучки сухой и теплой ладонью.

– …и ты должна пообещать мне, что никогда не употребишь его во зло.

Пообещать Линда не успела, потому что бабушка вдруг опустила руку, как-то странно вздохнула и затихла.

Мать Линды вернулась с работы только через два часа, и эти два часа стали для девочки одними из самых страшных в жизни. Одними из… Возможно именно поэтому тот незаконченный разговор навсегда остался в ее памяти.

Разумеется, Дорис не протирала пыль на полках, не поливала увядающие от летнего зноя цветы и даже не обращала внимания на единственного потенциального покупателя, миссис Кларк, которая, как всегда, рылась в старых журналах, продававшихся с девяностопроцентной скидкой. Нет, нет и нет. Девчонка, на облепленном веснушками лице которой застыло отстраненное выражение, сидела на высоком вертящемся стуле с закрытыми глазами и отбивала ритм обеими ногами, обутыми, между прочим, в сабо на деревянной платформе. И еще она пела, если так можно назвать звуки, издаваемые человеком без слуха, без голоса, но с жевательной резинкой во рту.

– Бу-бу, бу-бу-бу, бу, бу… Ммммм… – Не справившись, по-видимому, со слишком высокой нотой, любительница тяжелого рока закашлялась, подавилась жвачкой и открыла наконец глаза. Секунд через пятнадцать в них появилось осмысленное выражение. – Мисс Шеппард… я…

– Сними наушники.

– Что? А… – По причине того, что музыка звучала в ушах Дорис по меньшей мере двадцать четыре часа в сутки, она научилась читать по губам. – Да-да, снимаю.

Как ни странно, к этому моменту злость у Линды прошла, раздражение рассосалось, а потому карающий меч упал на белую шею фанатки Оззи Озборна не грозным острием, а плашмя.