Он не знал, что она всю жизнь мечтала посетить Амстердам.

Он не знал, что она ненавидит, когда ее мать восхваляет ее образование и эрудицию.

Он не знал, что она будет отчаянно скучать по сестре, когда Элизабет выйдет замуж за графа Ротси, который жил на другом конце страны в четырех днях езды.

И он не знал, что если однажды он просто спросит о ней, самый простой вопрос, ничего сложного, и задумается над ее мнением по поводу чего–то, отличного от температуры воздуха, ее мнение о нем повысится безмерно.

Но все выглядело так, что его совсем не волновало ее мнение о нем, которого он, в этом она была совершенно уверена, не знал. Фактически, отсутствие его заинтересованности в ее хорошем мнении о нем было единственной стороной его личности, о которой она действительно знала.

Кроме…

В настоящее время она стояла позади красного бархатного занавеса, выступающего в роли ее щита, и всматривалась в зал, совершенно уверенная в том, что он знает о ее присутствии.

Она наблюдала за его лицом.

Она видела взгляд, которым он смотрел на Грейс.

Вот он улыбнулся Грейс.

Боже мой, почему он смеется? Она никогда не слышала, как он смеется, даже не видела этого издалека.

Ее губы приоткрылись от легкого шока и, может быть даже от испуга. Кажется, она узнала о своем fiancé кое–что существенное.

Он любит Грейс Эверсли.

О, замечательно.

***

Это был не бал при Линкольнширском Собрании — это был хорошо продуманный «причал» для матрон, которые организовывали ежеквартальный сбор. Томас считал, что это печально. В результате у него отсутствовал интерес к обольстительной природе танца — у него не было возможности вальсировать с кем–то, кого ему хотелось бы обольстить. Но вальс предоставлял партнерам возможность вести беседу, которая протекала бы гораздо проще, чем слово тут, фраза там, когда они с Грейс продирались сквозь замысловатые па контрданса.