— Грейс!

— Да, здесь я, — выпалила она, поспешно выбегая из–за угла. — Ради Бога, вы перебудете весь дом.

Он пропустил это мимо ушей.

— Не говорите мне, что вы собираетесь идти за картиной.

— Если я не этого сделаю, то она будет звонить мне всю ночь, и мне не удасться поспать.

Он сузил глаза.

— Подождите меня.

Она выглядела встревоженной.

— Подождать вас, зачем?

— Сорву шнур ее звонка, — сказал он, возобновляя движение вверх по лестнице с новой целью.

— Сорвете шнур… Томас!

Он не потрудился остановиться. Он слышал, как она стремительно рванула вперед позади него, почти способная продолжать в том же темпе.

— Томас, вы не можете, — она часто дышала, запыхавшись, поскольку, мчась за ним, перескакивала через ступеньку.

Он остановился и повернулся. И даже усмехнулся. Действительно, это было почти забавно.

— Дом принадлежит мне, — сказал он. — Я могу делать все, что захочу.

Он быстро пересек длинный ковер, сделав паузу у двери своей бабушки, удачно приоткрытой, чтобы легче было войти.

— Что вы надумали сделать? — рявкунул он, добравшись до ее кровати.

Но его бабушка выглядела так…

Необычно.

Ее глазам недоставало ее обычной твердости, и по правде сказать, она не вполне походила на ведьму, чтобы напоминать ту Августу Кэвендиш, которую он знал и совсем не любил.

— О боже, — вырвалось у него, — вы в порядке?

— Где мисс Эверсли? — спросила его бабушка, а ее глаза отчаянно забегали по комнате в поисках компаньонки.

— Я здесь, — сказала Грейс, скользнув через комнату к другой стороне ее кровати.

— Вы принесли? Где картина? Я хочу видеть моего сына.

— Мэм, уже поздно, — попыталась объяснить Грейс. Она подалась вперед, внимательно посмотрела на вдову, после чего повторила: — Мэм?

— Вы можете приказать лакею сделать это утром, — сказал Томас, удивляясь, почему ему показалось, что что–то невысказанное только что промелькнуло между этими двумя женщинами. Он был совершенно уверен, что его бабушка не посвящала Грейс в свои секреты, и он знал, что Грейс не делала никаких жестов. Он откашлялся.