— Мисс Эверсли не станет выполнять такую серьезную физическую работу, и уж конечно не в середине ночи.

— Мне нужна эта картина, Томас, — сказала вдова, но не своим обычным трескучим голосом. Был в нем какой–то надлом, некая слабость, что лишала силы и твердости. Затем она добавила: — Пожалуйста.

Томас закрыл глаза. Его бабушка никогда не говорила «пожалуйста».

— Завтра, — сказал он, приходя в себя. — Первым делом, если вы пожелаете.

— Но…

— Нет, — прервал он. — Я сожалею, что побеспокоил вас этим вечером, и я, конечно, сделаю все, что необходимо — в пределах разумного — чтобы обеспечить ваш комфорт и здоровье, но сюда не входят причудливые и несвоевременные требования. Вы понимаете меня?

Ее губы сморщились, и он увидел в ее глазах вспышку ее обычного высокомерия. По некоторым причинам, он нашел это обнадеживающим. Не то, чтобы ему очень уж понравилось это ее обычное высокомерие, но мир был более сбалансирован, когда каждый вел себя так, как ожидалось.

Она сердито на него уставилась.

Он оглянулся назад.

— Грейс, — сказал он резко, не поворачиваясь, — идите спать.

Последовала длинная молчаливая пауза, затем он услышал, что Грейс удалилась.

— Вы не имеете никакого права ей приказывать, — прошипела его бабушка.

— Нет, это вы не имеете никакого права.

— Она — моя компаньонка.

— Но не ваша раба.

Руки его бабушки дрожали.

— Вы не понимаете. Вы никогда не могли понять.

— За что вечно благодарен, — парировал он. О господи, день, когда он понял бы ее, был бы днем, когда он перестал бы любить себя, навсегда. Он потратил жизнь, пытаясь понравиться этой женщине, или нет, не так, половину жизни он пытался понравиться этой женщине, а следующую половину — пытался избегать ее. Он никогда ей не нравился. Томас понял это еще в детстве. Теперь это не беспокоило его; он давно понял, что ей никто не нравился.