Если не принимать во внимание тот факт, что теперь он был наклонен под углом в сорок пять градусов, что значительно уменьшило и его гордость, и его благородство.

— Кто это? — спросила Амелия, как только картина исчезла из виду.

— Средний сын вдовы, — встревоженно ответила Грейс. — Он умер двадцать девять лет назад.

Амелии показалось странным, что Грейс так точно знает дату его смерти.

— Почему они его переносят?

— Вдова хочет видеть портрет наверху, — прошептала Грейс.

Сначала Амелия хотела спросить о причине, но кто мог знать, чем руководствуется вдова, когда что–то делает? И, кроме того, как раз в этот момент Уиндхем снова прошел мимо двери.

Три леди молча за ним наблюдали, и вдруг, словно время повернулось вспять, он сделал шаг назад и заглянул в гостиную. Одет он был как всегда безупречно, в накрахмаленную до хруста снежно–белую рубашку и жилет из изумительной парчи глубокого синего цвета.

— Леди, — произнес он.

Все трое немедленно присели в легком реверансе.

Он коротко кивнул.

— Извините.

И ушел.

— Хорошо, — произнесла Элизабет, чтобы хоть как–то заполнить наступившую тишину.

Амелия моргала, пытаясь понять, что именно она думает по этому поводу. Она не считала себя знатоком в этикете поцелуев или того, как следует себя вести после него, но, конечно, после того, что случилось вчера вечером, она ожидала большего, чем «извините».

— Возможно, нам следует уехать, — предположила Элизабет.

— Нет, вы не можете, — ответила Грейс. — Пока не можете. Вдова хочет видеть Амелию.

Амелия застонала.

— Я сожалею, — оправдывалась Грейс, и было совершенно ясно, что так оно и есть. Вдова, без сомнения, получала удовольствие, выискивая недостатки Амелии. Если речь шла не об осанке, значит, обсуждалась ее манера разговора или выражение лица, а если не то и не другое, значит поводом для осуждения становилась новая веснушка на ее носу.