— Матушка не большой любитель чтения.

— Не могла же я одолжить фортепиано, — парировала Элизабет.

По мнению Амелии, в музыке их мать также не была сильна. Но здесь их беседа резко прервалась.

Он прибыл.

Амелия стояла спиной к двери, но точно узнала тот момент, когда Томас Кэвендиш вошел в зал приема, поскольку, провались все пропадом, она делала это и раньше.

Наступила тишина.

И теперь, — она сосчитала до пяти, поскольку давно знала, что герцоги в среднем требовали более трех секунд всеобщего молчания, — теперь по залу пронесся шепот.

А Элизабет упорно тыкала ее под ребра, словно ей обязательно требовалось предупреждение.

И вот, — о, она прекрасно это представляла, толпа пришла в движение, как воды Красного моря, — сюда шагал герцог: плечи расправлены, походка гордая и целеустремленная. Вот он уже почти рядом, еще чуть–чуть, еще несколько шагов…

— Леди Амелия.

Она придала своему лицу невозмутимое выражение и повернулась к нему:

— Ваша милость, — произнесла она, смущенно улыбнулась, как того требовали приличия.

Он поцеловал ей руку.

— Вы прекрасно выглядите сегодня вечером.

Он говорил это каждый раз.

Амелия пробормотала спасибо и терпеливо ждала, пока он поприветствует ее сестру. Затем он обратился к Грейс:

— Я вижу, сегодня вечером моя бабушка позволила вам вырваться из ее когтей.

— Да, — ответила Грейс со счастливым вздохом, — это чудесно.

Он улыбнулся, и Амелия отметила, что это не была та дежурная улыбка, которой он улыбался ей. Это была, как она поняла, улыбка друга.

— Вы явно святая, мисс Эверсли, — сказал он.

Амелия взглянула на герцога, затем на Грейс и задалась вопросом: «О чем он думает?» Фраза герцога не требовала ответа Грейс. Если бы он действительно думал, что та святая, то должен был бы обеспечить ее приданым и найти ей мужа, чтобы Грейс не пришлось потратить оставшуюся часть своей жизни, находясь в услужении у его бабушки.