— Я несчастлива!

Услышав собственный голос, я покраснела от смущения.

— Сколько вам лет?

— Семнадцать с половиной.

— И вы несчастливы! У меня в стране некоторые люди отдали бы сорок миллионов долларов, чтобы только купить ваш возраст…

Я бросилась в прорубь:

— Представьте меня им, я готова на эту сделку!

Я никогда не видела, чтобы так хохотали. Он чуть не плакал от смеха и бил себя по бокам. Потом вдруг остановился, чтобы спросить:

— Почему вы хотите в прислуги к нам?

— Потому что мне нравится у вас, — пробормотала я, осматриваясь.

Жена сказала что-то по-своему. Судя по тону, замечание не было многообещающим…

— Мадам Руленд против? — пролепетала я.

— Она говорит, что ей никто не нужен… Она и так немного скучает в ваших краях…

— Много! — поправила мадам Руленд.

— …и если она не будет сама работать по дому, то ей станет совсем тоскливо! — закончил муж, оставив без внимания замечание жены.

— Если мы будем работать вдвоем, ей будет не так скучно. Вдвоем… все по-другому!

Думаю, я испытывала то же, что обычно испытывают в суде: ту же потребность оправдаться, говорить все что угодно, лишь бы доказать, что у вас честные намерения.

Я заглянула в открытое окно дома. Там царил страшный беспорядок. Если это она называла домашней работой, мадам Руленд, думаю, я появилась вовремя! Но такого рода аргумент я не могла выложить, вряд ли она оценила бы его по достоинству. Когда я проходила по тротуару и издали смотрела на эту пару в тени качелей, мадам казалась мне наделенной кротостью, той немного странноватой кротостью, которую я связывала с ее «индейской кровью». Теперь я видела, что взгляд ее глаз не так легко вынести.

Она снова принялась за еду, по-прежнему опираясь согнутой левой рукой в колени.

— Ясно, — вздохнула я… — Извините…