Во всяком случае, когда я ее впервые увидела совсем голой в этом великолепии, я остолбенела.

Пеньюар, наброшенный на обнаженное тело, — он для того и создан, не правда ли? В случае же с меховым манто все приобретает абсолютно иной, странный смысл… Быть в прислугах — значит уметь ничему не удивляться. Надо сказать себе раз и навсегда, что правда на их стороне, или вести себя так, будто и на самом деле они — обладатели истины в последней инстанции. Надо уважать их мании и пороки, ведь нам за это и платят. Это не что иное как негласное соглашение (но вовсе не коллективный договор, как выразился бы болван Артур).

Итак, наступила зима. В наших краях, даже когда сильно метет, зима никогда не бывает белой; грязно-серый — вот ее цвет. В грязи и копоти Леопольдвиль зимой уподобляется больной женщине…

Однажды вечером месье Руленд вернулся озабоченным. С наступлением холодов он носил непромокаемый плащ, с погончиками на плечах, что делало его похожим на офицера. Он что-то долго обсуждал с женой, которая, как ни странно, не совсем еще окосела. Потом они позвали меня в гостиную. Я разожгла камин, и поленья дружно потрескивали, распространяя смоляной запах.

— Луиза, я хочу предупредить вас, что в воскресенье вечером у нас будет прием…

— Хорошо, месье.

В глубине души я почувствовала странную тревогу, не потому, что меня страшила предстоящая работа, а из-за того, что наш воскресный мир будет нарушен.

— Будет человек пятнадцать…

На этот раз я по-настоящему испугалась, что не справлюсь одна. Я явно не смогу обслужить и накормить столько народу.

— Пятнадцать человек к ужину, месье?

Он отрицательно мотнул головой.

— Не совсем так. Речь идет не об ужине а ля франсез, а о буфете… Готовится много холодных закусок, подается все на большой стол, понимаете? Сандвичи, тосты, тартинки…