Карие глаза сверкнули хитрым огоньком.

— Так ты меня избегаешь?

— Конечно, избегаю, — призналась Норин. — Ты сам хотел этого. — Она опустила взгляд в чашку с кофе.

Рамон оценивающе оглядел свою собеседницу. Она поймала его взгляд и покраснела.

— Я чувствую себя мухой на иголке. Может, перестанешь пялиться? Понимаю, ты считаешь меня кем-то вроде маньяка-убийцы, но не стоит оповещать об этом окружающих.

Он ухмыльнулся.

— Я не произнес ни слова.

— Нет, — согласилась она с хриплой усмешкой, — но тебе достаточно только взглянуть… Твои глаза сказали все за тебя.

— И что же они тебе сказали?

— Что ты винишь меня в смерти Изадоры, — ответила она тихо, — что ты ненавидишь меня, что каждое утро просыпаешься с мечтой, чтобы вместо нее в том гробу оказалась я. — (Он, крепко сцепив зубы, молчал.) — Ты можешь не поверить, — продолжала Норин, — но иногда и я мечтаю о том же. Никому из вас не приходит в голову, что я тоже ее любила. Я выросла вместе с Изадорой. Временами она была жестокой, но могла быть и доброй, если хотела. Мне так ее не хватает.

Рамон процедил сквозь зубы:

— Но ты нашла странный способ доказать свою любовь — бросила ее умирать.

Норин закрыла глаза: снова закружилась голова, снова стало трудно дышать. Однако несколько секунд спустя она подняла голову — бледная, но спокойная.

— Мне пора идти. — И медленно, точно рассчитывая каждое движение, поднялась, держась за спинку стула.

— Ты спишь? — вдруг спросил он.

— Хочешь узнать, дает ли моя совесть мне уснуть? — бросила она, холодно улыбаясь. — Нет, если тебе интересно, не дает. Я бы спасла Изадору, если бы смогла.

Она выглядела болезненно-бледной, будто недоедала или не высыпалась.

— Ты никогда не рассказывала, что же в самом деле произошло.

— Я пыталась, — напомнила она, — но никто не хотел услышать правду.