Однако у него не хватило ни терпения, ни сноровки, поэтому он, в конце концов, выругавшись, просто сорвал их с меня. Затем выпустил из штанов на волю свой нетерпеливый хобот! Нечто, подобное «единорогу» Ксандля мне редко случалось видеть. Громадный, тёмно-красный, при этом изогнутый как рожок и невиданно толстый! Я совершенно не представляла, как сумею вместить в себя это поленище, к тому же ещё Ксандль был возбуждён настолько, что его великан брызнул, едва успев вырваться из заточения! Я молниеносно вытянулась под ним, Ксандль проворно вдел нитку в иголку и, таким образом я ещё успела удачно поймать часть его заряда, а это для моей души тоже немало значило. Затем я прикрыла лицо руками и изобразила «стыдливость». Ксандль вынул своего большого брата и оставил его в покое, но несмотря на этот маневр, тот сразу же опять брызнул, и ещё долго не мог угомониться.

Ксандль, должно быть, действительно был железным. Он взял меня сзади за груди, прижал ко мне свою горячую колбасину и в таком виде провёл меня перед собой по всем комнатам. Он показал мне всё, при этом беспрерывно протирая меня и обтачивая, а когда мы проходили мимо портрета его «покойницы», он с громким «брр!» протолкнул меня дальше в спальню. Там, на просторной супружеской кровати, застланной коричневым плюшевым покрывалом, я и получила свою «чашечку кофе».

Он грубо швырнул меня на ложе, одним рывком забросил мои ноги себе на плечи и с таким ожесточением вонзил свой гигантский полумесяц в расселину, что я только вскрикнула. До этого он целиком внутри у меня так и не побывал, но сейчас я могла вкусить его в полной мере.

Ксандлю, правда, несколько мешал его объёмистый живот, однако длина и замечательный изгиб его хобота оказались для нас весьма кстати. И между увесистыми ударами он, прерывисто посапывая, говорил: