Кетчупом или, к примеру, вишневым вареньем оно тоже не пахло, но и запаха крови Ольга Дмитриевна не почувствовала. «Дура, – сказала она себе. – Откуда ты знаешь, чем пахнет кровь? Ты видела кровь тысячу раз и никогда не чувствовала никакого запаха. Это только в книгах пишут: тяжелый запах свежей крови… У обыкновенной туши и то гораздо более сильный запах. Может быть, это тушь? Да нет, тушью не пахнет. Где же эти негодяи? Наверняка прячутся в раздевалке, давясь от идиотского хохота.»

Она посмотрела на раздевалку, отгороженную от вестибюля декоративной деревянной решеткой. Решетка эта начиналась примерно на уровне пояса, а ниже шла сплошная деревянная панель, покрытая облупившимся светлым лаком. Сквозь частый деревянный переплет виднелись ряды рогатых металлических вешалок. На одной из них висел забытый кем-то из девочек фиолетовый берет.

Ольга Дмитриевна сделала шаг в сторону раздевалки, но еще раньше, чем подошва ее туфельки коснулась пола, она вдруг заметила то, чего не замечала раньше: там, где деревянный барьер размыкался, образуя некое подобие дверного проема, через который можно было попасть в раздевалку, из-за обшарпанной светло-желтой панели торчала нога в стоптанном ботинке армейского образца. Ботинок был темно-коричневый, остроносый, чем-то похожий на утюг, с лопнувшим в трех местах и неаккуратно связанным разлохмаченным шнурком. Словом, это был ботинок сторожа Михаила Ивановича, больше такой обуви не было ни у кого из знакомых Ольги Дмитриевны.

«Напился, – подумала Валдаева. – Напился как свинья, упал, расшибся, зачем-то выключил свет и уполз в раздевалку дрыхнуть. Выключатель кровью перемазал, старый алкаш…»

Ее передернуло от отвращения, и она твердой поступью отправилась карать нарушителя трудовой дисциплины, нервными движениями продолжая оттирать испачканные в крови пальцы. Постепенно шаги ее замедлялись, пока наконец она не остановилась совсем, не дойдя до раздевалки каких-нибудь полутора метров.