В вестибюле по-прежнему было тихо. Мертвецки пьяный человек, каковым она полагала сторожа, обычно храпит, сопит, бормочет во сне что-то нечленораздельное и распространяет вокруг себя облака мерзких запахов. Ничего этого не было и в помине. Михаил Иванович лежал, не издавая ни звука, да и перегаром вокруг не пахло, хотя на таком расстоянии вонь дешевого портвейна должна была буквально валить с ног.

Стройная немолодая женщина с горделивой осанкой кадрового педагога, в модном приталенном плаще с пелериной и в туфлях на высоком каблуке стояла в пустом вестибюле школы, нервно теребя ремень сумочки, и не решалась сделать шаг. Наконец она встрепенулась, вспомнив, что вестибюль вот-вот начнет наполняться школьниками, которым вовсе не обязательно видеть то, что лежит в раздевалке.., что бы там ни лежало. Вот именно! Что бы там ни было, ей придется войти в раздевалку и разобраться в ситуации самой. Может быть, там вообще никого нет, а старый ботинок подложили те же шутники, которые испачкали выключатель кро.., чем-то красным. И с той же целью…

Она сделала шаг, потом второй и заглянула в раздевалку.

Сторож лежал на полу, подвернув под себя одну ногу и широко разбросав руки. Он был явно и безнадежно мертв. Ни о каких шутках и розыгрышах не могло быть и речи: голова старика превратилась в бесформенный красно-фиолетовый кочан, по цементному полу расползлась не правдоподобно большая лужа полусвернувшейся крови. В стороне под вешалкой валялась густо перемазанная красным железка, почти такая же, как та, что лежала у Ольги Дмитриевны в шкафу, где хранились оставшиеся от отца инструменты. Она называлась, кажется, фомкой, и именно этой фомкой, похоже, убили сторожа.

А на деревянной панели чуть выше разбитой головы Михаила Ивановича кто-то изобразил пентаграмму: пятиконечную звезду, вписанную в окружность. Только на этот раз неизвестный художник воспользовался не черной краской из аэрозольного баллончика, а подручным материалом: линии незатейливого рисунка были темно-красными и изобиловали неаккуратными потеками…