Но Гизела была не из тех людей, которые могут быть счастливы на острове размером в десять акров – даже таком идиллическом, как Солитэр. Она не умела плавать, не загорала на солнце из боязни испортить цвет кожи, напоминающей лепесток магнолии. Она не любила читать и получала удовольствие только от танцевальной музыки. Тишина и одиночество быстро надоели ей.

Она была довольна только первые два-три месяца, так как относилась к тем женщинам, которые нуждаются в восхищении, а Джонатан с рабской преданностью поклонялся ей, как богине. Естественно, ему хотелось рисовать ее, воспроизвести на холсте каждую черточку ее роскошного тела. Гизела позировала ему, хотя и выражала неудовольствие из-за того, что долгое время приходилось сидеть неподвижно. Однако мысль о том, что эти портреты будут известны всему миру, необыкновенно подогревала ее тщеславие.

Но вскоре и это ей надоело, и Гизела упросила мужа взять ее в поездку на острова Мартинику и Тринидад. Джонатан согласился без всяких возражений. Они останавливались в лучших отелях и проводили дни в торговых центрах, а вечера – в ночных клубах. Джули оставалась на Солитэре. Она знала, что Гизела не хотела, чтобы Джули присоединилась к ним. Девушка не настаивала, так как не могла видеть отца, охваченного безумной страстью этой женщине.

Но сейчас, десять месяцев спустя, даже регулярные поездки на большие острова не разгоняли тоску Гизелы. И она начала предпринимать попытки убедить мужа навсегда оставить Солитэр.

Делалось это довольно осторожно. Она ничего не говорила напрямую, лишь время от времени бросала внешне незаинтересованные замечания о том, что Джули нуждается в обществе сверстников, что она лишена тех развлечений, которые доступны другим девушкам в девятнадцать лет.