– А сегодня? Что говорил я сегодня?

Неужели это проверка? Если так, то она, пожалуй, глупо попалась. Когда сегодня Фелисити сидела в церкви рядом с отцом на своем жестком сиденье за загородкой, мысли ее были сосредоточены скорее на предстоящем предложении, чем на словах пастора.

– Ну… я… – Фелисити со щелчком раскрыла веер, чтобы тем самым дать себе больше времени на размышление. Хотя она могла просто взглянуть на него так, что после этого он, вероятно, и сам не смог бы припомнить, о чем говорил.

– Я так и думал. – Иебедия отвернулся и выдохнул сквозь зубы. – Вы не имеете никакого представления о том, что я говорил.

– Никакого представления? – Глаза Фелисити широко раскрылись. Возможно, рассудок ее и блуждал где-нибудь этим утром, но ей вполне хватило его службы, да и она слышала достаточно из его беседы с отцом, чтобы все понять… Она не тупица! Девушка уже было открыла рот, чтобы заявить об этом, но он оборвал ее.

– Вы полагаете, что какие-то деньги, брошенные на прикрытие человеческих пороков, подготовят почву для вашего пути в рай? – Голос его мог быть очень громким и сокрушающим, особенно когда повелевал молчать.

– Деньги? – Фелисити даже отступила на шаг. Ее широкая юбка зацепилась за ножку кресла, но она не обратила на это внимания. – Я не говорила ни о каких деньгах. Это было…

– Да, да, я понимаю. Вы желаете пожертвовать на алтарь искупления свое дивное тело. Неужели вы искренне верите, что шелковые одежды и напомаженные губы могли бы заставить меня забыть свой долг?

Губы ее были чисты от помады, их розовый цвет был совершенно естественным. Но не успела Фелисити указать на это, как Иебедия продолжил свою речь.

– Если бы вы слушали меня этим утром, то услышали бы, что я говорил о той негритянке, Эсфири, и о ее бегстве на свободу. О детях, которых она была вынуждена оставить, и о тех ужасах, которые испытывают теперь эти несчастные невинные создания от своих хозяев.