Сопротивляясь из последних сил, он отвернулся, дабы проигнорировать роскошные формы Лил и дослушать ее рассказ о бабушке.

– Она спускалась в своем экипаже по Митинг-стрит и действительно велела кучеру остановиться, чтобы поблагодарить меня за пожертвование в госпитальный фонд, представляешь?

– Она благодарила тебя?! – Дивон удивился. – Непохоже на бабушку.

Румянец начал медленно покрывать шею и лицо Лил. Дивон, не подозревавший в ней способности краснеть, предположил все же, что спровоцировать такое могла лишь его бабка.

– Ну, на самом деле она сказала мне… что, раз я имею кое-какой доход… я… должна стараться помочь пострадавшим от этой войны.

Дивон, запрокинув голову, засмеялся.

– Вот это действительно на бабулю похоже.

– Да, она благодарила меня, не иначе! – оправдываясь, продолжала Лил.

– Я рад. – Дивон вновь повернулся к окну, рассеянно выискивая среди прохожих вдову. Лил продолжала болтать о его бабушке, говорила о том, какая она замечательная дама, но Дивон почти не обращал на нее внимания. Не то чтобы он был с ней не согласен – наоборот, он обожал свою бабку, хотя одним из первых признал, что ее острый язычок разит подобно шпаге. Тут он снова увидел вдову, продолжавшую бороться со своим саквояжем, и уже не мог более от нее оторваться.

Она, конечно же, молода. Для этого даже не надо видеть ее лица. Тело ее было гибким, а движения, несмотря на тяжесть саквояжа, оттягивавшего руку, грациозными.

Вся улица была запружена и просто кишела моряками и солдатами – еще одно следствие войны, – и потому молодая женщина казалась здесь не к месту. Прискорбный комментарий к тяжелым временам, зачумившим город.

Утро было влажным, душным и жарким. Солнце, висевшее над гаванью, было подернуто дымкой, и только редкий ветерок с залива приносил немного облегчения. От пота рубашка Дивона прилипла к телу, и он мог себе представить, насколько жарко было вдове под ее плотной вуалью, прикрепленной к шляпе.