Затем картину выставили на аукцион. Я не была бы собой, если бы не купила ее. Я посчитала, что в картине, нарисованной дельфином, есть что-то таинственное и магическое. Может, я себе внушила, а может, это правда, но после того как я повесила этот шедевр у себя в комнате, я почувствовала, что мне начала помогать некая неведомая сила, когда я спасаю тонущих. Меня словно окутывает электрическое поле, отталкивающее воду от моего тела, и с невероятной скоростью несет к находящимся в беде людям. Такое вот чувство.

И вообще, вся моя комната была «морской» — везде ракушки, красивые камни, штурвальчики… Вот только не было ни засушенных морских звезд, ни рыб. Мне как-то не по себе, когда в комнате находится что-то убитое. Это же, по сути, скелетики.

— Ты когда вернешься? — спросила мама, когда я выбежала на улицу. Она заметила, что я приоделась для выхода.

— Точно не знаю, но не раньше чем через два часа, — прикинула я.

— Тогда возьми с собой ключи. Я уже, наверное, спать буду. Устала что-то. Долго не задерживайся. Ты там аккуратно, я за тебя переживаю.

Я обняла маму и улыбнулась:

— Да что может со мной случиться? Я с Фулатой буду.

— Все равно аккуратно.

Я внимательно всмотрелась в мамино лицо. Она была какая-то встревоженная, бледная. Я присела на скамейку.

— С тобой все в порядке? Ты что-то неважно выглядишь.

— Мне тревожно, — с готовностью ответила мама.

— В каком смысле? — не поняла я.

— На душе. Даже и не знаю, что со мной происходит. Меня сегодня весь день странное ожидание чего-то дурного страшит. Беды или дурного известия. Понимаешь?

— Кажется, — медленно кивнула я. — Предчувствие, что ли?

— Может быть, — согласилась мама.

— У тебя точно ничего не болит? Ты бледная.

Мама нервно провела ладонью по лицу, словно пытаясь пощупать свою бледность.

— Нет, не болит ничего. Только душа вроде бы дрожит. И сон мне сегодня приснился.