Larkin

Мне было двенадцать.

На скалистом тихоокеанском побережье царил разгар лета.

Остроконечные жёлтые утёсы, росли прямо из песка, а вся суша, насколько хватило глаз, была завалена илом.

В маленьком озерке, оставшемся после прилива, мы искали маленького осьминога, морскую летучую мышь и морского чернильного слизняка.

Темнокожий испанец Пако был моим ровесником — свободным и жизнерадостным. Его улыбка и непосредственный смех были частыми и заразительными. Только с ним я чувствовал себя счастливым и забывал о своей стеснительности. Пако никогда ни к чему не относился серьёзно, всё на свете забавляло его.

Солнце палило. Я становился темнее своего друга и радовался этому. Мне так хотелось хоть в чём-то быть похожим на него, и даже, хоть чуть-чуть, но превзойти.

Мы убежали от прохладной воды на горячий песок и зарылись в него как ящерицы. Позади нас высокие утёсы, впереди обширный океан с проносящимися над ним морскими птицами.

Пока мы играли, начался прилив. Он отрезал нас от остального мира, превратив отмель в остров. Мы оказались в ловушке часа на три, а то и больше.

Пако, зная это, задрал к небу свои худые ноги и стащил с них старые мешковатые трусы, в которых он плавал.

С большей улыбкой, чем когда-либо, он показывал мне своё голое тело. Я, городской житель, чувствовал страшную неловкость видя его голым.

Пако смеялся и подтрунивал надо мной.

— Давай же! — говорил он. — Сними их, и стань голым со мной! Никто тебя не видит, кроме меня, а если увидит, то какое ему дело? Давай, покажись мне, стань голым со мной!

Мы боролись в песке, и он понемногу спускал с меня мои купальные шорты; всё ниже и ниже. Мое сопротивление только забавляло его, а сам процесс такого оголения становился всё больше и больше захватывающим для меня.