Стянув, шорты с моих ног, он бросился бежать с ними, а мне ничего не оставалось делать, как преследовать. Мы бежали и смеялись. Наконец, сделав круга два, мы, тяжело дыша, повалились на песок. Я к этому времени уже забыл о своих шортах.

Падая, Пако хохотал во всё горло, указывая на меня пальцем.

— Ты только посмотри, посмотри!

— Куда смотреть? — растерялся я.

— Смотри, твой culo

Он был прав, они у меня были «белоснежками», и я смутился.

Пако перевернулся на спину. Я тоже.

Мы притихли. Лежали и молчали. Пако, сжимая кулаком свой «петушок» тянул его вверх, пока он не затвердел и не выпрямился. Никогда в жизни я не видел ничего очаровательней. Пако, гордясь этим, не притрагиваясь, заставил его качнутся несколько раз.

Пако глазами показывал мне, чтобы я последовал его примеру, но я был в таком восторге, что не мог прийти в себя.

Пако перекатился, оказался рядом со мной и обвил моё тело руками.

— Ну, ребёнок! Не будь таким белым! Ты и я — внутри одинаковые, только ты не знаешь этого!

Он бесцеремонно обхватил ладошкой мой петушок, и стал то тянуть его кверху, сжимая кулак, то отпускать вниз, ослабляя хватку. Волны наслаждения окатывали меня одна за другой. Когда с моих губ слетел сон, он стал делать быстрее и сжимать крепче.

— Разве у тебя нет братьев или дядей, чтобы они научили тебя всему этому? – услышал я после очередного и довольно протяжного стона его голос. – Если ты оставишь это девочкам, всю жизнь будешь рабом женщин!

У меня не было никаких братьев или дядей, и так день за днем, он учил меня искусству любви.

В конце лета я со своими родителями вернулся в город. А на следующее лето мы поехали в другое место. Так я и не встретил Пако больше. Но я не забыл его, и никогда не забуду.

И вот сейчас, спустя много лет, я привёз на этот скалистый тихоокеанский берег своих мальчиков. Пока я пишу эти строки, они, предоставленные самим себе, дожидаясь прилива, охотятся за раковинами гребешка и морскими звёздами.