— …Рэйчел, — закончил он, прочитав записку, и взглянул на Клэр с нескрываемой надеждой, ожидая ее согласия.

Либби стояла рядом с матерью и глазела на клочок бумажки в его руке. Мама научила ее читать, но это письмо, по мнению Либби, было написано на каком-то непонятном языке: слишком много закорючек и загогулин.

— Тебе пришлось записать имя ребенка? Ты его что, не знаешь? — Либби наморщила лоб, пытаясь понять, почему дядя так странно себя ведет. — Все знают имя своего ребенка, — уверенно произнесла она. — А тебе пришлось его записать. — Она посмотрела на Эвана с некоторым снисхождением. — У тебя плохое запоминание?

— Память, — поправила Клэр, погладив дочь по голове.

— Память, — как эхо повторила Либби. Она не обижалась, когда ее поправляли. Мама говорила, что на ошибках учатся, а Либби очень нравилось учиться.

Эван чувствовал себя так, как будто на него обрушился потолок. Ему казалось, что эти женщины намеренно ему досаждают.

— У меня хорошая память, и это не мой ребенок, — раздраженно проговорил он, сам до конца не понимая, кого хочет в этом убедить — себя или Либби.

Клэр непроизвольно отодвинула дочку подальше от этого вспылившего вдруг мужчины.

— Кричать не обязательно, — резко сказала она, тоже повысив голос.

Неужели эта женщина думает, что он способен ударить ребенка? Да что же такое, черт возьми, происходит?! Да, он зол, но это вовсе не означает, что он чудовище!

— Я не кричу, — почти заорал Эван и, вдруг осознав, что все-таки кричит, тихо повторил: — Я не кричу. Просто у меня выдалось ужасное утро.

Она уловила нотки отчаяния в его голосе. Он был смущен и пытался это скрыть. Почти сочувствуя, Клэр подумала, что сосед, конечно, понятия не имеет, как обращаться с ребенком.

— Я сочувствую вам, — еще тише произнесла она.