Он, бывало, так и называл ее: милое дитя. И хоть теперь, когда она уже далеко не девочка, в это трудно поверить, было время, когда ей только этого и хотелось — быть его милым ребенком. Ничего больше.

Она распахнула дверцу, подобрала подол длинной юбки и, выйдя из машины, отпустила его. Подол с шорохом опустился на дорогу, подняв пыль, тут же осевшую на ее новехонькие босоножки. Они представляли собой лишь бледное подобие той изысканной обуви, какую носила Маффин, но у Софи было так мало хороших вещей и ей так нравилось кружевное плетение ремешков на этих босоножках. Теперь им конец.

Яркий солнечный свет заставил ее болезненно сощуриться. Она вглядывалась вдаль, чтобы рассмотреть величественные колонны Большого дома, окруженного зацветающим яблоневым садом. Основатели рода Бэбкоков содержали свою первую аптеку на деньги, выручаемые от продажи яблок, поэтому на землях их поместья повсюду росли яблоневые сады. Софи надеялась, что сад, который она видела впереди, тот самый, что окружает дом, но никаких признаков здания с многочисленными флигелями, впечатляющим фонтаном посреди внутреннего двора с грандиозным фасадом не просматривалось.

Бодро прошагав по пыльной дороге под палящим полуденным солнцем несколько минут, она просунула палец в V-образный вырез кардигана и оттянула его, чтобы немного проветриться. От покрасневшей из-за жары и быстрой ходьбы кожи пахнуло ее любимым розово-глицериновым мылом. Это был единственный аромат, которым она пользовалась, когда жила с Джеем, потому что только этот аромат нравился ему.

Ветерок взъерошил ей волосы, но он был слишком горяч, чтобы освежить голову. К счастью, она собрала свою пышную копну в пучок и закрепила его перламутровой заколкой — теперь шее была не так жарко. Но кудри, обрамлявшие лицо, прилипли к взмокшему лбу и вискам. И уж совсем ужасно было то, что ноги до самых щиколоток покрылись дорожной пылью.

Сверкающие на солнце роскошные авто и лимузины, припаркованные во дворе, знаменовали конец дороги. Перед Софи показался дом. При мысли о том, что она прибыла последней, ей захотелось повернуться и уйти, тем более что босоножки, которые она так любила, натерли мизинцы до волдырей. Она едва сдерживалась, чтобы не хромать.