Софи закрыла глаза и вздохнула. Почему он этого не сделал?

Догадаться было нетрудно. Клод очень походил на нее. Он тоже копил счастье. В первый же раз, увидев его кабинет, она почувствовала родственную душу. Софи начала копить памятные вещички еще в детстве, потому что это было единственным, что придавало ей ощущение хоть какой-то устойчивости в жизни. Тетка прилагала гораздо больше усилий к тому, чтобы сбыть Софи с рук, чем к тому, чтобы позаботиться о ней как о своей племяннице. От эмоционального удушья Софи спасало лишь то, что она умела лелеять каждый редкий миг радости. Она прятала от всех свою «коллекцию хлама», как называла это тетка, и доставала ее, лишь, когда наступали сумерки, и дом затихал. Тогда, закрывшись в чулане, она вынимала то, что прятала в коробке из-под обуви — полоску бумаги, хранящую след руки ее одноклассника, к которому она испытывала особую симпатию, похвальное замечание учительницы, — и заново переживала связанные с этими вещичками приятные воспоминания, пока не сваливалась, обессиленная, сморенная сном. Эти безделушки были ее талисманами.

Клод стал тем, кто снова научил ее верить всем сердцем, причем не только тому, как верить, но и — кому. Джей был слишком неугомонен, Уоллис слишком непоколебима, Маффин можно было верить только до тех пор, пока речь не заходила о ее собственных интересах. Клоду она доверяла безоговорочно, по решающий шаг в становлении собственной личности сделала тогда, когда научилась верить и доверять себе самой.

— Клод, подожди!

Когда Софи подбежала достаточно близко, он услышал и обернулся. Она увидела его печально поникшую голову и какую-то побитую улыбку. Он ничего не скрывал. И впервые Софи дрогнула. Он старался превозмочь случившееся по-своему, и, вероятно, ей следовало бы оставить его наедине с самим собой.