Маффин выпорхнула за дверь. Софи взяла Олберта на руки и подошла к микроволновой печи. Качая малыша, она вгляделась в свое отражение в ее стеклянной дверце и с тревогой осознала, что, вероятно, давно уже прячется за спинами детишек, заслоняя их нуждами свои собственные.

Хорошо прятаться от реальности за милого Олберта, но нельзя не видеть того, что кожа стала бледной и под потускневшими глазами залегли от усталости лиловые круги, а ведь глаза всегда были самым большим достоинством ее внешности — зеленые, словно луговая трава, как однажды сказал Джей.

Невозможно поверить, что каждодневный уход за малышами и зверюшками не поддерживает в ней физическую форму, но это было так. Правда, вероятно, все дело в растянутой майке и бесформенных брюках, но что-то подсказывало Софи: не в одежде причина того, что в стекле отражалась отяжелевшая, мешковатая фигура. Сколько же времени прошло с тех пор, как она последний раз смотрелась в зеркало? Как ни печально, но Маффин права. И одной косметикой здесь уже не обойдешься. Нужно что-то делать с фигурой. Удивительно, что вообще кто-то еще хочет на ней жениться.

Олберт заерзал у нее на руках.

— А жи... жи... животные умеют плакать? — спросил он, уткнувшись в ее майку.

Наверное, могут, подумала она.

— Ты обидел Люси?

Малыш кивнул, не поднимая головы от ее плеча. — Я назвал ее глупой дулочкой и надоедой, — тихо признался он.

— Ой-ой-ой! — Софи потрепала его по волосам и почувствовала, как запершило в горле. Господи, как же она любила этого ребенка! — За такое следует просить прощения, дружок.

Спустя минуту, когда Олберт поковылял во двор заглаживать вину, Софи вернулась мыслями к себе и той ситуации, в которой оказалась. Ее отчаянное стремление работой заглушить боль от потери мужа осложнялось еще и тем, что тело его так и не было найдено. Она не знала, как навсегда распроститься с человеком, который растворился в воздухе.