Та уже с год как похоронена. Ее, десятилетнюю, поймали двое гадов, когда со школы домой шла, затащили в подъезд, изнасиловали и убили. Отец с матерью чуть не свихнулись. И чтоб память не будоражить, родственники той семьи собрали все вещички девчонки из квартиры и вынесли их куда-то подальше от глаз. Навсегда из жизни и памяти. Ан, я в них! Живая! Как назло! И хоть не похожа лицом, а ростом — одинаковая. Ну, мол, зачем явилась сердце терзать? Зачем вещи внучки на себя напялила? Где их откопала? Я ей рассказала кое-что. Ох и жалела она меня, бояться перестала. Посадила рядом с собой на скамейку, кормила, все мне отдала. Жалела как свою. И просила, когда буду на том погосте, — навещать внучку, поминать ее добрым словом как подружку свою

Да, но она ничем не болела. Убили ее. Враз. А разве мы с тобой не могли оказаться рядом с ней? Только та разница, что эту чужие сгубили, нас — свои, — сопнула Зинка, согнув голову, и добавила: — Ее еще долго поминать будут и любить. Хотя бы родственники. Даже и там она счастливее. Не бомжевала, не голодала, не мерзла, быстро кончилась. А мы? Когда отмучаемся? Сами не знаем… Я только вот чего хотела сказать тебе. Там, на погосте, двое мальчишек уже давно помирают возле могилы. Мать у них померла. От болезни. Родня, понятное дело, не хочет их к себе забирать. Отца они не знают, с матерью жили. У родни. В кладовке. Когда одни остались, их не впустили.

И что ты надумала? — прищурилась Катька, уже догадавшись, к чему клонит Зинаида.

Они не будут дармоедами. Станут на кладбище ходить каждый день. Жратву и бутылки собирать вместо меня, а я — побираться. Они только ночевать будут, если разрешишь. На погосте много кормятся. И эти не пропадут с голоду, но вот замерзнуть могут насмерть. Негде там согреться. Разреши им прийти. Не помешают. Давай возьмем! — попросила Зинка.

Сколько им лет?

Да кто их знает, но меньше меня. И умные. Смышленые оба. Вот только сироты совсем.