– Ты идешь, Эмма? – крикнул отец снизу.

Схватив сумку и чемодан, Эмма вышла на лестничную площадку, бросив последний влюбленный взгляд на свою спальню. Она будет по ней скучать. И по Питу. Ей будет не к кому прижаться в постели, она станет тосковать по его юмору и любви. С точки зрения Пита Шеридана, Эмма всег­да все делала правильно – что, безусловно, сильно отлича­лось от мнения ее родителей.

Они стояли у лестницы, обеспокоенные и полные нетер­пения.

– Ты же не собираешься в этом ехать, Эмма? – визгливо вопросила мать, когда Эмма показалась на лестнице с чемо­даном в руках.

Она машинально подняла руку к груди, коснувшись мяг­кой ткани своего комбинезона. В нем было так удобно и про­хладно, ничего лучше не придумаешь для путешествия.

– Я ведь уже была так одета, когда ты пришла, – пробормотала Эмма, злясь на себя и все равно чувствуя себя подростком, выруганным за то, что надела обтягивающие брюки на ужин с епископом.

Господи, да ей уже тридцать один год, и она замужем! Она не позволит помыкать собой.

– Я думала, ты потом переоденешься, – мученически вздохнула мать. – Я предпочитаю путешествовать, одевшись прилично. Я читала, что тем пассажирам, которые прилично одеты, иногда повышают класс, – добавила она, удовлетво­ренно хмыкнув, как будто уже представила себе, как их про­водят мимо всякой шантрапы в лучшую часть самолета, до­стойную О'Брайенов.

– Слушай, переодевайся скорее, а то мы опоздаем! – не­терпеливо вмешался Джимми.

Не имело смысла напоминать матери, что шанса быть переведенной в другой класс не существует вовсе, поскольку на чартерных рейсах вообще нет первого класса. Фантазии Анны-Мари относительно элегантного образа жизни никогда не имели ничего общего с реальностью, так зачем беспоко­иться?